DeLorean Ride

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DeLorean Ride » «В» значит вдохновение » A Walk to Remember


A Walk to Remember

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

A WALK TO REMEMBER
•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

http://49.media.tumblr.com/c47ee2a5a064f7acc3de1133372b42fe/tumblr_nyj2gyXi7G1r05bkco3_250.gif  http://45.media.tumblr.com/4bb36dcc81aea9fb604f50d3e79d42b0/tumblr_nyj2gyXi7G1r05bkco8_250.gif

В САЛОНЕ DELOREAN
black & purple.

ДОРОГИ? НАМ НЕ НУЖНЫ ДОРОГИ!
та же Адская Кухня, тот же Нью-Йорк, 17.03.2015.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

И несмотря на все геройства Киллгрейва, Джонс так и не смогла убедить себя в том, что для него ещё не всё потеряно, поэтому, усыпив его бдительность, она всё же вколола ему спасительную сыворотку с суфентанилом. А дальше дело за малым — заставить добровольно сознаться в содеянном и непременно отомстить, ведь месть, может, и сладка, но Джессика Джонс — нет. Правда, пора бы ей уже смириться с тем, что в любом её плане обязательно обнаружится прореха, и на этот раз удар по голове может обернуться не только потерей сознания, но и возвращением памяти о днях, которые, казалось бы, утеряны безвозвратно.

+1

2

Она обманула его. Предала. Выбрала не его. И, казалось бы, как Киллгрейв может быть удивлен и уязвлен этими фактами, но именно так он себя и чувствовал: преданным, обманутым, уязвленным. Он был уверен, что Джессика увидела в нем нечто лучшее, нечто, что есть смысл спасать. Какой-то свет в конце тоннеля или, хотя бы, маленький огонек в бескрайней мгле. Но нет, этого не случилось. Джессика Джонс была уверена, что он – пропащий, что его нет смысла спасать и единственный исход, который их ждет – смерть Киллгрейва. Или ее собственная. Впрочем, они оба знали, что Киллгрейв слишком любит ее – а так он это и называл, – чтобы убивать, что подводило к логическому выводу – умереть должен именно Киллгрейв.

Когда мужчина понял, что что-то не так, было уже поздно. На этот раз ей удалось. Удалось усыпить бдительность мужчины и сделать все так, как она и задумывала. Ну, или почти так. Ах, глупый Киллгрейв, как ты мог поверить? Как Икар, который увидел свое солнце и желал быть к нему ближе, да вот только все помнят, чем закончилась его история. Теперь и британец был близок, непозволительно близок к печальному исходу. И все из-за женщины.

Он открыл глаза в камерен. Глухая камера со стеклянными стенами. Но несмотря на визуальную хрупкость преграды, он знал, что выбраться у него из камеры не получится и что, возможно, эта камера станет последним его местом перед смертью. Голова нещадно болела, мышцы затекли – что не удивительно, ведь он лежал на жесткой абсолютно ровной койке, больше походящей на лаву, – а когда англичанин пожелал сесть, свешивая ноги с лавы, то ощутил, как ступни погружаются в холодную воду: он был без обуви, а пол камеры был по щиколотку залит водою. Блеск, Джессика!
Он быстро поднял глаза, глядя прямиком перед собой. В помещении, в котором располагалась камера, был приглушенный свет, а в метре от камеры стоял стол. На нем было какое-то оборудование, нечто, напоминающее микрофон, стояла камера, направленная на камеру, в которой находился Киллгрейв, но помещение было абсолютно пустым. Никого не было, ни единой души.

Он повел шеей, услышав, как хрустнули позвонки; с облегчением выдохнул, а после подтянул одну ногу, закатывая намокшую снизу штанину, а после сделал тоже самое с другой. Он был в рубашке, в той самой, в которой сидел за столом, да без пиджака – пурпурный всегда раздражал Джонс. Едва улыбнувшись, мужчина облокотился на прохладную стену камеры, расстегивая пару пуговиц на груди, чтобы ослабить давление рубашки, а после принялся ждать пока кто-нибудь сюда придет. То, что будет потом, обещало быть весьма веселым.
* * *

Томительное ожидание выводило из себя. Киллгрейв бродил по своей клетке, разрезая резкими шагами воду, иногда зло ее пинал, создавая брызги, которые ударялись о стекло и скатывались по нему вниз. Пару раз даже истошно кричал, но все было без толку. Когда же его упрямство сошло на нет, он вернулся к лаве, уселся, и, поджав ноги, чтобы ступни не находились в воде, сел поудобнее. Он смотрел прямиком на дверь, и ждал, когда же она откроется.
Когда же это произошло и в помещение вошла Джессика, Киллгрейв расплылся в широкой улыбке. Теперь они поменялись местами: он заточен, а она – его палач. Какая ирония. И она еще будет говорить, что это он ее пытал? Что это он ее насиловал? Они были похоже больше, чем она могло только себе представить.
– Джеееессика, – тихо пробормотал Киллгрейв, опуская одну ногу в воду и больше не двигаясь. Девушка подошла к столу и нажала на кнопку, а после заговорила. Ее голос, звучавший из динамиков под потолком его клетки, был ровным, сухим, даже стальным. Она звучала грубо, решительно, удовлетворенно. Сладко быть палачом, не так ли, Джессика?

+1

3

Не было никакого искупления, равно, как и не было никакого волшебного исправления; это жизнь, и в жизни монстры остаются монстрами, ну а герои... Герои отчаянно пытаются исправить свои прошлые грешки и не натворить новых бед. Именно по этой причине Джессика и взялась за дело Хоуп, которое, казалось бы, заведомо обречено на провал, — она не только видела в девочке более юную версию самой себя и хотела наказать Киллгрейва подобным образом, но и в очередной раз надеялась успокоить собственную совесть. В конце концов на момент совершения всех этих злодейств с её стороны она себя не контролировала, а следовательно, была виновата лишь косвенно; это оправдание подходило для полиции, но чтобы подняться в своих же глазах, требовалось нечто большее. Ей не нравилось слово месть, оно отдавало привкусом железа и пахло кровью, которой и так было слишком много на её руках; гораздо больше ей была по душе расплата. Да, именно расплата. За все те прегрешения, которые Киллгрейв совершил в прошлом, он непременно должен был заплатить.
Решение вколоть заветную сыворотку, лежавшую в кармане её неизменной чёрной куртки до лучших времён, было принято вовсе не под давлением внешних обстоятельств, включая Триш и остальных её знакомых, знавших о её возвращении в дом детства; оно было сугубо внутренним и исходило от самой Джессики. Поэтому, дождавшись наиболее удобного, по её мнению, момента, когда бдительность Киллгрейва была полностью усыплена, она, словно опытный охотник, захлопнула ловушку. Один маленький укол послужил толчком для кардинальных перемен, и вот теперь уже ягнёнок облачился в шкуру льва, а лев обернулся ягнёнком. Джессике, безусловно, нравилось руководить процессом и быть большим боссом — правда, если бы на месте Киллгрейва был другой человек, она бы тысячу раз подумала, прежде чем совершила насилие над ним. Всё же нападать на людей, не причинивших вреда кому-либо, было не в её стиле, а удерживать кого-то в заточении ей и вовсе приходилось в первый раз. Но, к счастью, Симпсон постарался на славу, и в короткий срок предоставил идеальный бункер.
Ей не составило большого труда доставить свою роковую посылку в пункт назначения: притвориться, что дорогому мужу стало плохо, и его немедленно нужно отвезти в больницу — и вот уже сердобольный таксист мчится на всех порах, проезжая на красный и едва ли не сбивая чересчур медленных пешеходов по пути. Если бы он получше присмотрелся к парочке, то наверняка заметил бы, что заботливая жёнушка сидит слишком уж далеко от объекта своей страстной любви, а последний, в свою очередь, выглядит так, будто его накачали наркотиками. Даже здесь и сейчас Джессика старалась по минимуму прикасаться к Киллгрейву, ассоциируя каждый вынужденный близкий контакт с недавними событиями и душевными страданиями. Пару раз она бросала на него презрительные взгляды, проверяя, не очнулся ли он, но всё шло по плану. На прощание таксист пожелал скорейшего выздоровления и хотел было предложить свою помощь, но, увидев, с какой лёгкостью его пассажир вытаскивает своего спутника из машины, просто раздал парочку напутствий.
Внутри её разрывали чувства. Она никогда не была ещё так близка к заветной цели, как сегодня, никогда ещё победа не становилась такой явной, а удача не поворачивалась лицом. Ей отчаянно хотелось поделиться всем этим с кем-то — с Триш, с Хогарт, да хоть с Малькольмом, в конце концов! — но она понимала, что время ещё не пришло. Прежде чем она впутает в это дело посторонних, ей нужно было разобраться во всём самой, а заодно составить примерный план дальнейших действий.
Именно поэтому она, просидев несколько часов кряду на жёстком стуле прямо перед Киллгрейвом, пристально наблюдая за тем, как тяжело вздымается его грудь, решила взять небольшой перерыв и пройтись по оживлённым улицам. Вечером она непременно обрадует Хоуп, может, даже заедет к ней ненадолго и скажет, что у неё всё под контролем, и теперь девочка может не переживать за свою дальнейшую судьбу. Отчего-то Джессика даже без записанных под диктовку чистосердечных признаний Киллгрейва была заранее уверена в успехе; её опьяняло чувство собственного превосходства, чувство этой небольшой, но такой ощутимой власти над ним. Впервые за долгие месяцы он не мог причинить ей вреда, не мог заставить её сделать что-либо не по своей воле.
Она вернулась к вечеру, когда солнце уже садилось за горизонт, и долго озиралась по сторонам, высматривая, нет ли за ней слежки. К счастью, Киллгрейв не успел — или не хотел? — нанять дополнительную охрану, и в поле зрения всё было чисто.
Она шла нарочито медленно, громко топая ногами, и когда увидела, что Киллгрейв её заметил, склонила голову на бок, расплываясь в улыбке. Их разделял толстый слой непроницаемого стекла, но даже через него он мог ощутить всю её ненависть, смешанную с чувством огромного удовлетворения, которое волнами исходило от Джессики.
— Не пятизвёздочный отель, конечно, но на большее у меня не было денег. — она упёрлась ладонями в стол и небрежно пожала плечами, будто это была всего лишь невинная детская игра. Ну, знаете, как кошки-мышки: кто попался, тот и...
— Киллгрейв, Киллгрейв... По правде сказать, я разочарована в тебе. Неужели ты правда смог допустить даже мысль о том, что я стану относиться к тебе как-то по-другому после всего, что между нами было? После того, как ты нагло влез в мою жизнь, разрушив её до основания? — сделав пару шагов в сторону, она вышла из-за стола и встала впереди, опираясь на него спиной. Скрестила руки на груди и сощурилась, прикидывая, как долго он сможет здесь продержаться. — Я страдала, Киллгрейв. Ты знаешь, в какой-то момент я даже хотела умереть, и единственная мысль, которая сдерживала меня, была моя будущая месть. Часики тикают, пришло время платить по счетам.

+1

4

– Оу, как мило, что ты позаботилась обо мне. Это, – он обвел руками свою клетку и улыбнулся. – Просто восхитительно. Скажи, сама додумалась, или кто шепнул на ушко?
Вся соль в том, что когда слишком долго за тебя все решают: что надеть, куда пойти, что сказать в конце-концов, забываешь каково это – думать своей головой. И Киллгрейв это знал. Нет, не из собственного опыта, что вы. Он это видел, наблюдал. Не первую жертву он вернет в своих руках, как марионетку, дергая то за одну, то за другую ниточку. Но только с нею он играл столь долго и сладостно, словно она была коллекционной.

А Джессика таковой и была. В некотором смысле. Поэтому теперь, даже находясь за слоем толстого стекла, призванного сдержать его и больше не позволить ему подчинять людей своей воле, Киллгрейв знал, что она до сих пор может без особых усилий услышать его голос в своей голове. Но, что было куда важнее, она пропиталась им, сроднилась. А в каком-то смысле стала похожей на него. Вы только посмотрите: она стоит там, по ту сторону стекла, с победным видом да скрестив руки на груди, а он, он сидит здесь, внутри, не ощущая уже холода воды поскольку босые ноги уже привыкли и даже немного онемели. Приятно, верно, Джонс? Он был уверен, что приятно. Это как положить сахарок в рот и ждать пока он сам начнет таять, рассыпаясь – вот так просто, сахаринка за сахаринкой.

Киллгрейв по-прежнему улыбается, словно это не он сейчас в заточении, а она, Джессика Джонс, под его властью. Он уверен, что как бы долго она не вела беседу, что бы не говорила и что бы не делала, она получит от этого удовольствие. И не только потому, что мстить ему будет сладким блюдом, а потому, что она ощутит каково это – быть на темной стороне и не отвечать ни перед кем.
Говорят, что человек сам выбирает, быть ему добрым или злым, и делая этот выбор, каждый руководствуется тем, что ему знакомо. Ну, знаете, все эти штучки про "личность человека и его мировоззрение надиктовано детством: что видел ребенок, что знал и что считал нормой это он и перенесет в свою сознательную жизнь", аки копирование норм и устоев. Или детские травмы, если хотите. И Киллгрейв был целым списком этих "устоев, норм" и "травм". Наверняка, бывалый психолог или, даже, психотерапевт разобрал бы его на кусочки с целью проследить степень его изменений и уровень "запущенности" случая. Что, впрочем, не сулило самому мужчине никакого развлечения и удовольствия – быть под прицелом яркого луча света и ощущать себя подопытным ему больше не хотелось, да и никогда не нравилось.

На удивление, британец был спокоен. Он смотрел на Джессику, слушал ее, изредка кивал и потирал прохладные пальцы. Когда Джонс закончила, он встал, подходя шумно к стеклу – вода от его шагов хлюпала и "расходилась" в стороны. Джессика напряглась и даже толстое защитное стекло не могло помешать ему это почувствовать. Сладостное напряжение, как корм для изголодавшегося пса.
– Джессика...
Он чуть опускает голову, глядя теперь на нее немного исподлобья и вздыхает, убрав ладони в карманы брюк. Ее поза обороняющаяся: ладони сложены в замок на груди, что значит, что она не хочет и не может быть уязвлена, что она хочет защититься. Казалось бы, вся ее жизнь с той самой ночи – это попытка сбежать, укрыться, защитить себя от него.
– Ты правда так в это веришь. О, я считал, что я на это не способен. Не способен так внушать, но, видимо, ты действительно хотела забыть тогда произошедшее, что помогла мне. Но... Как прекрасно! Это просто поразительно! Ты... Ты правда не помнишь? – он улыбается, смотрит на нее с таким восторгом и восхищением, что весь тот холод и непоколебимая уверенность, казалось, начал спадать. Она не понимает, смотрит на него удивленно и морщинка над переносицей теперь так очевидна. Она действительно не помнит.
– Должно быть, это чертовски мерзкое чувство, не помнить, что в действительности было, а, Джессика? Ты считаешь, что заперла меня, отгородилась слоем толстого стекла и наполнила камеру по щиколотку водой чтобы, эй... Ты собралась меня пытать? О, Джессика! Джессика! – Он крутанулся на месте вокруг свой оси, чуть расставив руки в стороны, демонстрируя как он счастлив и поражен. – ПОТРЯСАЮЩЕ!

Его радость, удивление и гордость за его Джессику неподдельны. Он сияет, словно его вовсе не страшит и не беспокоит то, что достаточно нажать вооон тот рычаг, чтобы по его телу прошелся заряд в 220 вольт (если не больше), и вся эта спесь собьется с него, как недельная пыль.
– И кто же из нас победитель в итоге, раз ты по-прежнему моя марионетка даже после того, как я больше не способен влиять на тебя? О, да! Я знаю, и ты это знаешь. Но это было так мило: страх, попытка избежать возможного. Крысиные бега. А, Джессика.

+1

5

Джессика до сих пор не могла поверить в то, что после долгих месяцев унижений, душевных и физических страданий, боли и стыда, человек, который был повинен во всём этом, наконец-то попался. У Киллгрейва не было шансов избежать своей участи; во всяком случае, пока он находился в этой импровизированной клетке из толстого слоя непроницаемого стекла, он не мог причинить никому вреда. Он со своим даром, имеющим качество влиять на любое живое существо, в данный момент был совершенно беспомощен и уязвим — точно такой же чувствовала себя и Джессика, когда находилась под его контролем. Но жизнь рано или поздно всё расставляет по своим местам, и все злодеяния имеют свою цену. Киллгрейв, наивно полагавший, что наконец-то добился от объекта своей неразделённой любви того же понимания, проявил слабость, доверившись её ярым попыткам сделать из него героя, за что и угодил в ловушку, на время утратив способность манипулировать другими. Джессика в каком-то смысле сыграла на его чувствах, чтобы обезвредить, но виноватой себя в этом не считала: за все те месяцы, которые он издевался над ней, он заслуживал куда большего наказания, нежели заточения в камере, наполненной тёплой водой, по полу которой были разбросаны оголённые провода. Одно нажатие кнопки, и по ним пробежит электрический разряд, способный на некоторое время вырубить любого, даже такого сильного человека, как Джессика; меры предосторожности, как она убедилась на собственном опыте, никогда не бывают лишними.
— О, я прекрасно помню. Я помню каждую секунду, проведённую рядом с тобой, каждое твоё прикосновение, каждое слово, заставляющее меня делать то, чего я никогда не хотела. Ты разрушил меня, Кевин. Ты меня убил. — и хотя желание нажать на заветную кнопку слишком велико, Джессика сдерживается, до побелевших костяшек сжимая собственные предплечья. Он раззадоривает её, снова пытается манипулировать ей; даже находясь по ту сторону стекла, он всё ещё ощущает себя победителем. Надеется выйти сухим из воды? Вполне возможно, ведь как бы ни складывались обстоятельства, он всегда выигрывал, и уж кому, как не Джессике, долгое время ходившей за ним хвостом, словно бы она была его преданной собачонкой, знать об этом. Но в этот раз всё по-другому: в этот раз он может сколько угодно плести свои искусные речи, говорить о своей бесконечной любви вселенских масштабов, — словом, пытаться запудрить ей голову, как это делали профессиональные психологи, хорошенько копавшие в её сознании в период реабилитации, — только это ему не поможет. Джессика не уйдёт отсюда без доказательств его прямой вины, ни за что не бросит бедняжку Хоуп, оставшуюся совсем одну после смерти родителей, и уж точно не упустит свой шанс отомстить.
— Я знаю, милый, сегодня я на высоте. А как тебе понравится такое? — одно нажатие кнопки, и на стене позади вспыхивает движущаяся картинка. Джессика прибавляет звук, чтобы Киллгрейв мог расслышать каждое слово, каждый стон плачущего ребёнка на переднем плане. Она предусмотрительно стащила все видеофайлы с собой, чтобы с помощью них напасть на след его родителей, и не прогадала: несколько часов непрерывного просмотра этих материалов — кто угодно размяк бы от этих леденящих душу криков мальчика-главного героя, но только не она, полностью сосредоточившаяся на поисках, — и вуаля — первая зацепка. Может, она и не была самым лучшим детективом в городе, но в этот раз её навыки здорово ей помогли; поэтому, стоило ей сделать пару звонков, навести кое-какие справки, как стало ясно, что родители Киллгрейва всё ещё живы.
Поразительно, как многое зависит от семьи, в которой растёт ребёнок; именно родители закладывают в своих детей те основы воспитания и мировоззрения, которые повлияют на формирование их характера в дальнейшем. И если Томпсоны предпочитали воздействовать на своего сына через боль и унижения, видя в нём лишь подопытную крысу, то нетрудно предположить, что из такого человека вряд ли мог вырасти кто-то нормальный. На всём происходящем лежала тень их вины — не будь они так зациклены на науке и своих исследованиях, не было бы всех этих случайных смертей, ложных обвинений и боли, остававшейся в сердцах тех, с кем когда-либо контактировал их сын. Это Томпсоны сделали из Кевина Киллгрейва, и это им нужно за него ответить.
— И чтобы... секунду. — трель входящего звонка прерывает плач на заднем фоне. — Триш? Ты уверена? Да, уже еду.
Вот оно. Заветный ключ, который должен запустить механизм долгожданной расплаты, — а после него можно уже начать отсчитывать минуты. Не говоря ни слова Киллгрейву, Джессика делает звук погромче и, встретив на пороге Триш, обещавшую присмотреть за горе-заключённым в её отсутствие, бежит в обозначенное в присланном ей факсе место. Когда она видит двух пожилых людей, — дрожащую от страха женщину с потерянным взглядом и утратившего дар речи мужчину — на какую-то долю секунды ей становится даже жаль их. Этот шрам, оставленный на щеке Луизы Томпсон, наверняка не случайность, а вполне определённая закономерность, имя которой Киллгрейв. Но, тем не менее, сейчас не время для жалости, и Джессика приводит стариков туда, где всё должно закончиться. Достаточно лишь отснятого на видео признания, и Хоуп спасена — оставалось лишь добиться его. Сегодня.
— Поздоровайся с папочкой и мамочкой, Кевин. — Джессика нарочно растягивает слова и говорит нарочито приторным тоном, чтобы лишний раз побесить своего пленника. В руке она сжимает шприц с драгоценной сывороткой — той, что способна лишить Киллгрейва его бесценного дара. Внимательно наблюдает за его реакцией, решив дать семье пару минут — тех самых, что у них отняли много лет назад.

+1

6

Самое сложное в этой ситуации было просто смолчать. Выслушать все, что она намеревалась сказать и в итоге сказала, и не произнести ни слова. Но Киллгрейв смог. Он просто стоял, смотрел на нее, пока она чеканила каждое слово, а после, когда тишину, внезапно повисшую между ними в воздухе, разрезала трель телефонного звонка и Джессика отвлеклась, мужчина вздохнул и уперся лбом в стекло. Ощущение холода на коже отозвалось мурашками вдоль позвоночника. Снова стала ощутима вода, в которой он стоял и по всему телу теперь бежал холодок – Киллгрейв замерз, а она, договорив, вдруг собралась уходить. Улыбка по-прежнему не сползала с губ мужчины и стала еще шире, когда в комнату вошла подруга Джессика и ее названная сестра – Патриша Уокер. Девочка-идеал, та самая ниточка реальности, к которой всегда бежала Джессика, чтобы понять, что она жива, что кошмар, в котором она видела его, Киллгрейва, – всего лишь сон. Но она же была и тем, от кого после Джессике пришлось убегать. Как она сама утверждала, она делала это для безопасности Уокер. Но не всех можно спасти, верно, Джессика? И даже сейчас ты столь неосмотрительно оставляешь ее наедине со своим самым страшным кошмаром. Думаешь, стекло его удержит?
Наивная, наивная Джессика Джонс.

Шаги брюнетки стихли, а после эхом долетел звук тяжелой двери, закрывшейся за девушкой. Триш уселась на край стола, и подняла глаза на Киллгрейва. Тот по-прежнему стоял без движения, но больше не опирался лбом на стекло. Он был уверен – из всего можно выудить выгоду, если уж очень захотеть. Даже ревущие на заднем плане кадры самого Киллгрейва и его родителей, не причиняли сперва никакого дискомфорта, чего нельзя было сказать о Триш. Глаза девушки уже смотрели на воспроизводимое проктором. Она молчала, хоть и было видно, что видеть ей это крайне неприятно, и что еще важнее, видела она это впервые. И если саму Джессику это не потрясло и не ранило, не заставило сопереживать человеку, который, как она сама была убеждена, морально (и не только) насиловал ее, то Триш от увиденного не получала такого удовольствия, как Джонс. Ей стало жаль Киллгрейва, и даже когда она опустила взгляд и столкнулась глазами с его ничего не выражающими глазами, блондинка не сильно переменилась в лице. Страдания ребенка – это всегда страдания ребенка. И именно тому ребенку, который страдал и вынес много боли, она и сочувствовала и сопереживала. Но не ему, не Киллгрейву, хоть теперь, по всей видимости, Уокер поняла наконец, от чего он такой, каков есть.

Но, как и предполагал Киллгрейв, блондинка смогла вынести все эти вопли и крики не дольше десяти минут, после чего ей пришлось достать свой плеер и воткнуть в уши наушники, чтобы попросту заглушить голоса с пленки. Мужчина улыбнулся, а после отошел и присел на жесткую лавку. Первое время он упорно прокручивал в голове различные варианты событий; старался придумать что-то, что позволит ему сбежать, однако, с каждой минутой те крики, собственный детский голос, всхлипывания и наставления родителей, которые, несмотря ни на что, продолжали эксперименты, все мысли из головы мужчины выветрились. Он слушал, слышал, вспоминал. Тот механизм, который надеялась запустить в нем Джонс, поставив эту запись, наконец запустился, и Киллгрейву ничего не оставалось, как погрузиться в него – сопротивление приносило еще большую боль, а потому он решил, не без доли логики, поддаться.

Сколько прошло времени? Полчаса? Час? Два? Он не знал. К моменту, как Джессика вернулась, приведя с собой родителей Киллгрейва, мужчина уже лежал на лавке, скрутившись в позу эмбриона и близко поджав к себе колени. Он закрыл ладонями уши – лишь бы не слышать эти стоны и себя маленького, умолявшего остановиться и не делать очередной укол. Триш к тому моменту стояла на улице – она была убеждена, что британец, скрутившийся на лаве и запертый, никуда не денется и больше не опасен, и она не ошибалась. Что же касается самой Патриши, то ей было уже невыносимо слышать эти вопли, доносившиеся до нее даже через биты музыки, которую она включила на полную.

– Прости, – заговорила она, когда такси остановилось, и из него вышла Джессика и двое уже пожилых людей. – Я больше не смогла там находиться. Это просто невыносимо.
Она понизила голос, когда Джонс подошла к ней. Между тонкими пальцами девушки была зажата сигарета. Она курила лишь в крайних случаях – когда простое самоубеждение уже не помогало. В случаях, как этот. Ветер ударил в лицо девушки и она, развернувшись в другую сторону, подставляя ветру спину, выдохнула дым. Джессика погладила ее по плечу, поблагодарив, а после пошла в здание. Ее гости последовали за ней, а Триш, бросив после очередной затяжки сигарету на землю и растоптав ее ногой, последовала следом.

Когда Джессика и нежданные гости оказались в комнате, то женщина со шрамом на лице, слабо вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Она не была готова увидеть своего сына такого, особенно, спустя столько лет. Звук записи прикручивается и Джонс, обернувшись, замечает Триш с протянутой рукой к ноутбуку, к которому был подключен проектор. Она слабо поджала губы, а после одернула руку. Джонс смолчала.
– Можно мы…? – но мужчина, отец Киллгрейва, схватил жену за плечи, прижимая к себе и не желая ее пускать. – Пусти, мне надо с ним поговорить. Я не могу так.  Мы так виноваты.
На ее глазах блестели слезы и Джессика, решившая, что не смеет пускать Луизу до того, как ее секретное оружие пустится по кровеносной системе ее мучителя, кивнула коротко, а после направилась к камере. Триш тут же встала за столон, приподняв руку над кнопкой, готовая в любой момент нажать на нее.
Что же Киллгрейв? Он обернулся, дернувшись как загнанный в угол зверь, когда звук пленки стих и стал намного тише. Свесил ноги с лавы, снова погрузив их в воду. Взгляд споткнулся о родителей, которых он не ожидал и не надеялся уже найти, а после он заметил Джессику, направляющуюся прямиком к нему.
– Зачем они здесь? – слабо отзывается британец, неуверенно поднимаясь с лавы и выпрямляясь. Дверь открывается и Джессика заходит в камеру, даже не поведя глазом, когда ноги так же быстро намокли.
– Ты считаешь, что они козырь? Оружие? Какая глупость! Я ИСКАЛ ИХ ПОВСЮДУ! ТЫ ТОЛЬКО СДЕЛАЛА МНЕ…
Но он не успевает договорить и выплеснуть свой яд на Джессику – она замахивается, ударив кулаком его по лицу. Удар был слабый, но достаточный, чтобы мужчину откинуло к стене и он ударился затылком о стену. Джессика подошла к нему и, схватив за ворот, что-то больно воткнула в шею – аккурат туда, куда обычно мама с папой кололи ему сыворотку. Киллгрейв взвыл от старой, хорошо знакомой, но уже забытой боли, а потом упал на колени. А Джессика, молча, словно это и была ее цель и миссия, направилась назад. Впрочем, не прошла она и пары шагов, как Киллгрейв, поднявшись, ринулся за нею. Триш закричала, что было мочи, а Джессика ринулась, как напуганная лань, вперед – прочь из клетки. Когда ее ноги оказались на сухой поверхности, Триш нажала на кнопку и Киллгрейв, содрогаемый в муках и боли, упал плашмя на пол, на какое-то время потеряв сознание. Дверь его камеры снова закрылась.

+1

7

what would jessica do?
О, да вы только посмотрите на это! Происходящее в точности повторяет избитые сюжеты всех этих шоу для скучающих домохозяек: блудный сын вернулся домой, в лоно семьи, все обнимаются и плачут, обнимаются и плачут. В конце напомаженный ведущий, больше напоминающий восковую куклу, нежели человека, нарочито томным голосом скажет, чтобы уважаемые телезрители берегли своих близких и никогда не теряли их, — титры, навязчивая мелодия фоном, а дальше пятиминутная реклама моющих средств, вредной пищи и прочего дерьма, к чему у современного зрителя уже на данном этапе выработалось стойкое отвращение. Если бы Джессика не знала подробностей этой встречи и людей, собравшихся в тускло освещённом бункере, то могла бы согласиться с тем, что выглядят они довольно мило, но сейчас ей хотелось только одного: поскорее покончить с этим. Она смотрит на Триш, порывающуюся выключить повторяющую себя видеозапись, — слишком жестоко для Альберта и Луизы видеть это снова, но они заслужили — и одного взгляда хватает, чтобы та отдёрнула руку, как будто притронулась к закипающему чайнику. Нужно ловить быка за рога, пока есть такая возможность, и Киллгрейв сбит с толку, так что, не говоря ни слова, Джессика отворяет замок за замком и совсем скоро оказывается снова в этой запредельной близости от своего злейшего врага. Ногам неприятно стоять по щиколотку в воде; ещё неприятнее осознавать, что одно неверное движение, и по её телу может пробежать мощный электрический разряд. Но, так или иначе, нельзя выйти отсюда без потерь. Джессика и комфорт — понятия диаметрально противоположные, за свою недолгую жизнь она научилась приспосабливаться к таким условиям, от которых нормальный человек пришёл бы в ужас, так что, крепко сжимая в кулаке заветный шприц, она, подобно тарану, упрямо двигается к своей цели, снова наплевав на все удобства.
Бла. Бла. Бла.
Гневные речи Киллгрейва прерываются одним точным и резким ударом — на этот раз Джессика рассчитывает силу, хотя чувствует, как в её кулаке пульсирует куда больше ярости, чем та, которую она только что выплеснула. Но она не убийца и не станет уподобляться тем, кто привык каждый день марать руки в чужой крови, считая это чем-то нормальным. Никто в этом мире, даже Киллгрейв — хотя она и признавала это со скрипом — не заслуживал преждевременной смерти и, соответственно, никто не имел права распоряжаться чужой судьбой.
И пока Киллгрейв едва ли может подняться на ноги, Джессика, увидев пульсирующую на его шее вену, молниеносно втыкает в неё шприц, впрыскивая содержимое. Всё, до последней капли, иначе эффекта может и не быть вовсе. Она чувствует, как эти несколько секунд возвращают Киллгрейва в его детство, состоящее из череды бесконечных экспериментов, резкого света больничных ламп, бьющего по глазам, и увещеваниям его родителей, мол, нужно ещё немного потерпеть, а потом станет легче. На мгновение ей становится его даже жаль, ведь своё собственное детство — то самое, которое было у неё до аварии, — она вспоминает с теплотой, потому что именно так и должен жить каждый нормальный ребёнок. Вся жалость испаряется, стоит только взглянуть в уставшие лица Томпсонов, которых тот изводил на протяжении многих лет, пока те не сбежали. И она понимает, что пришло время бежать.
В такие моменты Джессика завидует тому парню из Мстителей, который может развивать огромную скорость за считанные секунды. Она ненавидит бег, равно, как и рассказывать о своей «травме», — ещё одна чушь, выдуманная её психологом; мол, если поделиться с кем-то пережитым стрессом, это поможет быстрее забыть его — но сейчас её ноги передвигаются с такой быстротой, что сердце подступает к горлу. Успела. Спасительный замок лязгает об дверь, и только тогда Джессика позволяет себе расслабиться; спиной прислоняется к холодному железу и медленно сползает вниз. Киллгрейв спит беспробудным сном, Альберт и Луиза уверили её, что сыворотке нужно ровно полчаса, чтобы распространиться по всем клеткам крови. Джессика была готова прождать и год, лишь бы только чудо-вакцина сработала.

Натянув на босые ноги разношенные сапоги, Джессика отряхнула руки, намоченные во время борьбы. На указательном пальце блестела капля крови, крови Киллгрейва, и Джесс брезгливо стёрла её бумажной салфеткой, одолженной у Луизы. Альберт всё ещё обнимал жену за плечи, а та, уткнувшись носом ему в грудь, тихонько плакала, приговаривая, что на всём этом лежит их вина. Разумеется, она была права, поэтому Джессика не стала возражать ей, решив, что тактичнее будет промолчать, нежели огорчить женщину ещё сильнее. По сути, сейчас она пережила сильнейший стресс, и ей требовалась эмоциональная разрядка; не каждый день твоего сына, отравившего жизнь не только тебе, но и доброй половине Нью-Йорка, избивают в непроницаемой камере, где никто не услышит его криков. И в то же время всё самое занятное ждало её впереди, когда к Киллгрейву должно было прийти осознание, что он раз и навсегда лишился своих способностей.
Интересно, каково это? Когда у тебя отнимают то, без чего ты уже не представляешь своей жизни? Раньше Джессика думала, что потеря семьи — самая большая трагедия, постигшая её на жизненном пути, а сейчас она могла по пальцам пересчитать более-менее спокойные дни.
Пока Киллгрейв отлёживался на полу своей камеры, — Джессика не удосужилась даже перенести его на лавку — Джонс подбадривала Триш, говоря ей, что самое сложное уже позади. Ей повезло, что она так быстро смогла напасть на след родителей Киллгрейва, и в этот раз судьба, похоже, решила сделать ей подарок. Она проверила телефон, на котором висели парочка пропущенных от Хогарт («Когда ты разберёшься с Венди??»), и, закатив глаза, отбросила его в сторону. По роду занятий ей надлежало копаться в чужом дерьме, но Джерин не стоила того, чтобы ей помогать. Она не была хорошим человеком, добивалась своего любыми, иной раз не самыми честными для других методами, и являла собой олицетворение карикатурной суки-начальницы, одной из тех, на которых постоянно жалуется мелкий офисный планктон.

Время тянулось чересчур долго, и когда Киллгрейв наконец очнулся, Джессике показалось, что пролетела целая вечность. Она тут же подскочила с места, преграждая рукой путь его родителям и нахмурив лоб. Нельзя быть уверенным наверняка в том, что пробуешь в первый раз: сначала нужно удостовериться, сработала ли сыворотка. Киллгрейв был слаб, измотан и едва ли напоминал человека, одурманившего Джесс в первый день их знакомства. Она усмехнулась: убрать весь этот лоск, и он уже ничем не отличается от среднестатистического гада, место которому за решёткой.
— Альберт, Луиза, вы можете подойти. — в случае чего, Киллгрейва можно нейтрализовать одним нажатием заветной красной кнопки: все отрубятся, и спектакль закончится. Родители трогаются с места, держатся друг за друга, будто боясь потеряться. Ну надо же, того и гляди, как блудный сын укрепит отношения в семье, — сплошные плюсы. Джессика отворяет первую дверь, оборачивается, чтобы проверить Томпсонов. Луиза дрожит, как осиновый лист на ветру, Альберт неуверенно кивает головой. Они совсем к этому не готовы, но выбора у них нет, так что Джессика крутит замок второй двери и пропускает главных героев сегодняшнего дня вперёд. Затем возвращается на своё законное место и внимательно следит за происходящим. Думает про себя, что хорошо бы запастись попкорном, и делает один глоток из бутылки с дешёвым виски.

+1

8

Он слышит голоса, такие далекие и давно забытые. Ощущает запах оладьев, и это кажется ему совершенно потусторонним, почти инопланетным – Киллгрейв едва ли помнит, чтобы кто-то, по собственной воле, готовил ему оладьи. Слышит, как колотится собственное сердце, когда он свешивает ноги с кровати. От чего-то он ощущает себя не в своей тарелке. И не удивительно, ему снова лет десять! Он смотрит на свое отражение в большое, во весь рост, зеркало. Касается пальцами лица, а потом – на чистом рефлексе – заводит руку за шею, щупая позвонки. Нет, никаких ранок, которые еще долгое время болели после инъекций, даже, когда мучения прекратились. Или, которые только будут болеть?

– Кевин! Сынок?

Этот голос…. Он вздрагивает словно от пощечины. Испуганно смотрит на дверь комнаты, а потом переводит взгляд на себя, на свое отражение в зеркале. Ему и впрямь десять лет.

– Кевин! Завтракать!

Это его мать. Она зовет его. Хочет, чтобы мальчик – ее сын – спустился вниз и присоединился к ним, завтракающим за одним столом. Без приказов, без угроз. По доброй воле. По своей воле.

Во рту пересохло, но Киллгрейв сглатывает. Он двигается медленно и неуверенно к двери, а после тянется подрагивающей рукой к ручке двери. Поворачивает ее медленно. Дверь со скрипом отпирается и в нос ударяет сладкий завтрак домашних оладьев, уюта и тепла. Любви. Он, вдруг, хмурится, почти кривится – до того все это непривычно, а после выходит за порог своей спальни. И ведь ему действительно десять лет!

Срывается на бег, топоча босыми ногами по лестнице, а потом, споткнувшись, растягивается на полу, слетев с последних ступенек.

– Кевин!

Ему не больно. Он ничего не ощущает. Поднимает голову, смотрит на капли крови на полу. Капли падают на паркет снова. Кап. Кап. Оглушающе. И вот пара капель становится небольшой кровавой лужицей, а затем озерцем. Мать истошно кричит, но Киллгрейв не успевает даже поднять глаза, чтобы рассмотреть ее. А ведь он так хотел увидеть ее лицо. Взглянуть на нее.

– Мама…

Он бормочет. Ворочается.
Тогда все и началось. С того падения. Тогда впервые болезнь проявила себя, и тогда, лежа на полу после того, как свалился с лестницы, Киллгрейв переступил порог новой жизни. Жизни полной боли и страданий. Знал бы он заранее…. И что тогда?

Он переворачивается. Мокро. Холодно. Рубашка липнет к спине и груди. Все тело ломит, болит. Ему ужасно холодно. И хочется пить. Во рту ощущается металлический привкус. Кровь.
Он открывает глаза. Ему больше не десять лет. Понимает это он потому, что снова видит потолок своей камеры. Слышит приглушенный звук пленки, поставленной на повтор, а потом вспоминает, что его, ударив сперва, чем-то накачала Джессика Джонс, прежде, чем через его тело прошелся разряд. И хорошо, если всего в двести двадцать вольт.

Во рту Сахара. Ему ужасно хочется пить. Он стонет, приподнимая голову, а после, облокачиваясь на толстое стекло камеры, принимает сидячее положение. На воротнике рубашки капли крови, ровно как и на груди. У виска и сзади, ближе к затылку, красуется небольшая рана. Кажется, Джессика его неплохо-таки приложила. Он ухмыляется – губа, разбитая от встречи с ее кулаком, больно натягивается и снова начинает кровоточить.

Киллгрейв тихо посмеивается, а потом вдруг скорчивается в ужасной судороге. Его корчит от бол, он кричит, но этого не слышно за толстым слоем стекла. Он ползет по полу, залитому водой, выкрикивает, проклиная, имя Джессики, а потом замирает, когда видит, что она, ведя за собой его родителей, направляется к его камере. Судорога, охватившая его тело, вдруг стихает. Он, еще немного полежав в холодной воде, садится.

Дверь, одна за другой, открывается, и вот он видит их – родителей.

– Мама… – надломленным, тихим голосом, с хрипотцой и отзвуком отчаяния, произносит мужчина. Женщина смотрит на своего сына, сейчас определенно жалкого, и, как только Джессика отошла на шаг, открывая им проход, бросается в камеру, громко рассекая ногами воду.

Женщина падает на колени подле сына, обхватывая его шею руками. Целует того в висок, осматривает его повреждения и что-то лепечет. Киллгрейв, сбитый с толку и ощущающий себя так, словно из него выкачали всю силу, смотрит на отца, застывшего в дверях и до сих пор не перешагнувшего порог камеры. Его сын – монстр, и он не хочет идти к нему в клетку, но выбора у Альберта нет. Его супруга уже наедине с монстром, которого они, собственноручно, и породили.

– Сынок, прости меня, прости меня, пожалуйста. О, Кевин…

Мать рыдает подле, и Киллгрейв, ощущающий, как внутри нарастает волна ярости, не находит ничего другого, как продолжить сверлить отца взглядом. Тот напуган. А еще он ожидает. Ожидание написано в глазах Альберта и Киллгрейв не может разобрать, чего же мужчина ждет. Он переводит слегка заторможенный взгляд на Джессику, и видит в ее глазах то же ожидание. Тревожные мысли проносятся, не успев зацепиться за сознание, в его голове.

– Мама… Мне снился сон. Там была ты, и звала завтракать. Ты сделала мне оладьи.

На лице Джессики отразилась непонятная британцу эмоция. Боковым зрением Киллгрейв уловил, как Триш за стеклом прижала ладонь ко рту. По щеке мучителя великой Джонс побежала одинокая слеза, а мать Киллгрейва рядом принялась надрывно рыдать. Альберт перешагнул порог, но дверь за ним не закрылась. Джессика осталась неподвижной.

– Мама, – он переводит взгляд на женщину, изрядно состарившуюся за столько лет, – мамочка…
Она продолжает обнимать его, а Альберт, сделав пару шагов по воде, вдруг что-то достает из рукава пиджака и бросается вперед. Быстрый выпад. Киллгрейв замечает, как что-то блеснуло в его руке – нож. Он кричит, истошно кричит, проклиная своего сына и желая ему смерти, но женщина поднимается с колен, закрывая собою сына, и лезвие ножа врезается ей прямо в грудь.

Триш за стеклом вскрикнула. Джессика хотела было сделать шаг в камеру, но Киллгрейв отскочил назад, к стене, и, посмотрев на отца, приказал тому перерезать себе горло. Однако, ничего не произошло.

Он повторил свой приказ. Снова и снова.
Но ничего так и не последовало. Альберт разразился смехом, а Киллгрейв, подтягивая к себе колени и запуская пальцы в свои мокрые волосы, забился в угол. Альберт смеялся, а в глазах Джессики плясали черти – она торжествовала.

Чувство потери, бессилия и металлический вкус во рту – и все это обостренное мертвым телом матери, лежавшей на полу, заставило Киллгрейва вдруг подскочить и ринуться к отцу. Истошный крик, непонятно чей, пара шагов вперед. Глотку резало от боли, а потом все померкло. Киллгрейв и Альберт упали на пол со звонким шлепком воды – Патриша Уокер нажала на красную кнопку.

+1

9

Библейская, блять, картина.
Она даже выключает жалобный плач на заднем плане — он плохо вписывается в эту тёплую атмосферу воссоединения семьи. В любом случае она видит мало смысла в их дальнейшей беседе, учитывая, что дело сделано, сыворотка использована по назначению, и Киллгрейв отныне безобиднее мухи, однако родители есть родители. Сама она с удовольствием повернула бы сейчас время вспять, только бы снова увидеть кого-то из родных — мать, отца, да даже вечно нервирующего её Филиппа, который, надо признать, не был таким уж плохим братом. Маловероятно, что после стольких лет мучений и унижений со стороны Томпсонов-старших Киллгрейв простил бы их за одну встречу (да и простил бы вообще?), но вдруг у него ещё осталось что-то, чего он не успел рассказать им раньше. Джессика даже немного удивилась этому аттракциону невиданной щедрости с её стороны — по-хорошему Киллгрейв должен был быть запертым в этой стеклянной клетке целую вечность и никаких вторых, третьих и десятых шансов не заслуживал уж точно.
Киллгрейв не был опасен, но Джессика наблюдала за происходящим, не отрывая взгляда и даже прищурив левый глаз — так делали все люди, которые подозревали, что дело не чисто. Не то чтобы она не была не уверена в успехе недавнего предприятия, но опыт предыдущих месяцев подсказывал ей, что с человеком, заточённым в клетке, ничего нельзя знать наверняка. Несмотря на внешний вид, производивший впечатление беспомощности и кричащий о защите, он всё ещё мог притворяться: что если всё это — часть его грандиозного плана? Это же Киллгрейв, он не на шаг, а сразу на несколько шагов впереди, поэтому победа станет очевидна только тогда, когда его родители тихо-мирно покинут непроницаемую клетку, а его уже остывший труп, распластанный по полу, подкрасит воду багровым цветом. В голове у Джессики этот план отображался настолько отчётливо, что она могла уже видеть конечный результат — потерявший свою способность Киллгрейв, промокший до нитки в своей камере, заканчивает свой век в душном и тесном помещении. Спектакль окончен, на сцену опускается занавес, все аплодируют актёрам. Десятки людей спасены, а справедливость наконец-то восторжествовала.
Проблема только в том, что Джессика давно не чистила карму: на её счету грешков столько, что их хватит сполна на то, чтоб её продуманный до мелочей план, выверенный и подходящий к своему логичному завершению, сорвался по сраному стечению обстоятельств.
Она бросила напряжённый взгляд на Триш, которая следила за картинкой перед ними так же внимательно, как и сама Джессика пару секунд назад. Она не хотела втягивать в это сестру, потому что Триш должна была вести вечерние выпуски и принимать комплименты от восторженных фанатов прямо сейчас, а не сидеть в бункере, о котором знают всего несколько человек, и рыться в грязном белье своей лучшей подруги. Триш в самом деле была достойна большего, особенно после своего загубленного детства, испорченного бесконечными вмешательствами со стороны её истеричной матери, мечтающей сделать из неё маленькую мисс совершенство, и тяжёлого графика, когда ей приходилось просиживать за заучиванием реплик целыми ночами. Но она отчего-то сама рвалась помогать Джессике, и её старания действительно были неоценимы.

С подола простенького хлопкового платья женщины струйками стекает вода. Кап-кап. Её глаза увлажняются, и когда она больше не в силах сдерживать нахлынувшие эмоции, вода бежит и по её щекам. Кап-кап. Весь мир вокруг вдруг суживается до этих двоих, будто они стоят посреди сцены, и все зрители в зале перестают дышать, ожидая развязки. Мать и сын, чересчур ответственная учёная и несчастное дитя экспериментов, совершенно чужие друг другу люди, по сути, несмотря на то, что их связывает как минимум кровное родство, а как максимум — годы испытаний, которые одной создавались, а другим переносились. У них нет никакого будущего: Джессика это знает, Джессика нервно покусывает нижнюю губу, боясь, что Луиза забудет о настоящей цели своего пребывания в этой душной клетке, до краёв заполненной водой. Не расклеился только Альберт, потому что он стоит чуть поодаль и, несмотря на подрагивающие руки, исполнен решимости, исходящей от него невидимыми волнами; даже Триш в конце концов поддаётся действию чувств.
Джессику ничего не трогает, у Джессики за ухом уже порядком затянувшийся, но всё ещё отдающий иногда ноющей болью шрам. Луиза, может, и сумеет когда-то простить своего сына, потому что «он наш сын, Альберт, наша ответственность!», но у Джессики причин для прощения нет никаких. И себе она такой роскоши не позволит.
Ну же.
Она подаётся вперёд, когда Альберт делает молниеносный выпад, сжимая в руке блеснувший в свете лампы нож — Киллгрейв это замечает, но не успевает ретироваться, зато Луиза делает всё невпопад, разрушая финальный пункт её, Джессики, безупречного плана. За спиной вздрагивает Триш, прикладывая руку ко рту — этого Джессика не видит, но догадывается по тому, как подруга реагирует на происходящее. Сама она дожидается, пока обмякшее тело женщины со стекающими с её спины каплями крови — серенькое хлопковое платье вмиг окрашивается в бордовый — оседает на пол. Эмоции Альберта трудно распознать, а вот Киллгрейв, не подозревающий о том, что отныне течёт по его венам, инстинктивно пытается защититься. На какую-то долю секунды Джессика перестаёт дышать, допуская опасную мысль о том, что сыворотка не сработала, и вот сейчас он снова возьмёт всё и всех под свой контроль, лишая её возможности сделать следующий шаг, заставляя снова быть безвольной пленницей, единственной участницей его бесконечной игры, но... Все опасения оказываются напрасными, когда она слышит громкий, почти истеричный смех Альберта — нездоровый, больной, но его смех.
Шаг плана провален, но зато Киллгрейв теперь напоминает не беззащитного котёнка даже, а побитую дворняжку — подбирает под себя колени, забившись в самый угол, и посматривает оттуда на бездыханное тело своей матери. Джессика думает в этот момент только о том, как долго ей придётся отмывать камеру и сколько усилий придётся приложить к тому, чтобы избавиться от трупа Луизы Томпсон. Сожалеть ей не о чем: погибшую она знать не знала, не считая рассказов о том, какой ужасной матерью и скрупулёзной исследовательницей она была. Привычка держать людей на почтительном расстоянии в очередной раз играла ей на руку.
— Альберт? Всё кончено, пойдёмте. — она подаёт мужчине руку, и когда тот вкладывает свою влажную ладонь в её, ей передаётся его напряжение. Вместе они выходят из камеры, и на мгновение Джессика даже думает о том, чтобы не запирать входную дверь, но... Это Киллгрейв. Пускай ослабленный, пускай на время сломленный, но всё ещё непредсказуемый. И она поворачивает замок ровно два раза, после чего окончательно выводит Альберта из импровизированной тюрьмы.
— Луиза, она... Её жертва была не напрасной. — хреновое утешение, мисс Делаю-вид-что-мне-не-насрать. Вдобавок она кладёт руку мужчине на плечо, пытаясь передать ему хоть каплю поддержки, но смотреть на него жалко.

Судьба, меж тем, явно не желала смерти Киллгрейва. План провалился, да здравствует план!

0


Вы здесь » DeLorean Ride » «В» значит вдохновение » A Walk to Remember


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC